Милан 15-16 января 2005 года. Часть 2.

А Вечерю можно только по предварительной записи посмотреть. Как сказала девушка-касса: – Ни сегодня ни завтра у Вас шанса нет попасть. – Но я никогда сюда больше не попаду! – Говорил я ей с руками у груди. Она просмотрела компьютер, но чего-то там не было ничего. Я стоял у стойки. А что делать? И ей – что делать, как не делать вид, что меня нет, и я – не битый пёс, просящийся в дом. Но жизнь не зря сделана из подогнанных минут. Две девушки подошли выкупить забронированные билеты, а третья подружка – не пришла (дай бог ей всего, что она не увидела). Девушка в кассе тут же включила обратно свою человечность и спросила у них: не могут ли они мне отдать билет? И даже сама испугалась такого участия во мне, будто я – её парень, и она добавила: – Если вы, конечно, хотите сами. – Девчонки сунули мне билет тут же и отошли, отрезав, что денег не надо и yes-yes-not-at-all. Я вошёл окрылённый в предбанничек, дожидаясь 13:15, пробитых на билете. Пускают по 15 человек. Я сел. Не мог. Встал. Поблагодарил их опять, девчонки показывали всем видом, чтобы я не лез. Я не мог. У меня ничего не было. Денег они не брали. В сумке-фотоаппарате я вспомнил 10 копеек и подарил той белокурой. А она – так упёрлась в отрицание, что не берёт малюсенькую денежку и всё. Только лишь сказав: – this is a present! – удалось всучить ей монету.

В наше время за нами пришли, и стеклянные двери разошлись. Мы тронулись. За нами закрылись, открылись дальше. Так мы прошли несколько шлюзов. Нас наверняка осматривала охрана в камеры, и от давности работы уже и потешаться устала. Охранникам потому нелегко, что они – вроде всегда с людьми работают, а поговорить с ними никогда не могут. От этого у них – нацистские ухватки и несварение, передающееся на лица. Мы проходили по стеклянному тамбуру, пристроенному внутри квадратного двора церкви к одной из сторон. Я смотрел во двор и пытался найти то место, которое мог видеть и Леонардо. Церковь была частично разбомблена в войну, но фреска уцелела, обложенная мешками с песком. Раскрылись последние двери, и мы вошли в тёмный высокий зал. В другом конце от Вечери была фреска Распятие, но я даже не глянул на неё: у нас было всего 15 минут у 15-ти человек из группы, чтобы смотреть. Да, фреску отреставрировали, и сколько в ней грамм от первого рисунка – не знаю, но я стою перед тем, что прежде бледно рассматривал в альбомах, а тут – во всём размахе (хоть и не очень она большая). Это спокойная картина. Она спокойная. Я не хочу марать её своим профанным языком. И, может, о таких вещах надо умалчивать, как, познав женщину, не бежишь хвалиться, потому что ощущения и мысли – слишком ранимы, а произнеся хоть частичку – ты уже определяешься со словами, и они потом, как фотоальбом, всё больше мешают тебе вспоминать что-то дополнительное, что-то невзрачное, что так задело тебя, когда вы стояли друг перед другом нагие и впервые в жизни разглядывали.

Про зал расскажу. Это – тёмная ночь с двумя подсветками в торцах. Весь зал от этого ощущается будто увиденным сверху: из-под потолка (сквозь потолок). Будто смотришь в аквариум, в котором сам перемещаешься: люди стоят тихо, в наушниках у кого-то льётся гид, но нам он не нужен. Жизни вредно чужое разъяснение: ты должен всё запомнить и понять сам: коряво, убого, но сам. Лучше не знать годы жизни Леонардо, чем знать: услышанное никуда не приткнёшь, разве что – в кроссворд, а ощущения мягкого зала, рыбьего перемещения людей, голубых одежд Христа – они вопьются в тебя намного живее, и ты ещё поймёшь: как тебе это пригодится. Люди подходят близко к оградке, глядят, отходят, стоят. Я сканирую собой фреску: хожу боком туда-обратно, пытаясь отменить обычность, но всё же как мы не умеем сосредоточиться и войти в момент, когда это надо. Я могу испытать реальность, когда смотрю на раму окна в обычный день, а в день волшебный, в день Милана твой трамвай приходит на остановку, а остановка – пуста. Не зря же говорят: – поздно: поезд пришёл. – Нас отзывают из зала, я пячусь, уходя, но это – жалкие лишние секунды, а Леонардо рисовал 18 лет.

(Где-то между делом купил запечатанный набор: журнал о часах и часы-луковицу – всё за 8.95! Здесь десятки серий таких наборов: журнал плюс то, о чём журнал. Я видел: минерал в коробочке, игрушечные машинки, головоломка – никогда не скажешь, что тебе эти вещи не нужны, поэтому одна из них чудом зацепит что-то твоё, и ты купишь это четверть на четверть метра запечатанное полотно с журналом и выпуклой коробочкой с твоим сокровенным, которые ты освободишь дома. Я твёрдую обложку надгрыз на улице и, высунув язык, вытаскивал часы: убедиться, что они настоящие.)

Куда? По карте обнаружилась Ля Скала. А что бы мне в театр не сходить? Ведь обязательно надо! Не мог не пойти. Купил «студенческий» за 45 еврорублей. Там, конечно, и взрослые были, но просто выше – уже некуда: самая галёрка. В самогонной банке театра тяжёлые богатые люди опускаются на дно зала, а неоперившиеся за жизнь старички взмывают на галёрки и приглаживают вихры на лысине. Здесь ходят в свитерах. Для нас – отдельный вход, чтобы не смешаться с богатыми. Но зал нам виден целиком, хотя, если сидеть сбоку, то только слышишь, а чтобы увидеть – надо не сидеть на креслах, а вставать, отходить, выгибаться. Я слушал Сальери, за день устал и позволил себе дремать. Главное – теперь могу сказать Баскову: – Да я в Ля Скала пел. – Он удивится, оглядев меня: – Как это? – Ну так: в коридорчике встал и пел.

После кассы, но перед театром пошёл в пинакотеку Брера. Не сказать, что я слышал о такой до поездки. Не сказать, что я не знал картин из этой галереи. «Мёртвый Христос» Мантеньи и рядом – «Оплакивание Христа» Беллини. Больше ничего не надо было иметь этому музею, чтобы быть. Да, я опять смотрел там Кривели, Тинторетто, но возвращался в и смотрел на эти две картины. Какая-то, я понял, соразмерность картины человеку есть. Огромная картина Тинторетто «Видение святого Марка» - я тоже знал из учебников, и вживую она возвращала к себе, вбирала взгляд, но неожиданно небольшие работы Мантеньи и Беллини словно в нормальный голос говорили со мной: не оглушали, не проповедовали, а говорили тихо: будто человек рядом. Конечно: я придумываю, задним числом проговариваю свои чувства, и картинок я мог знать побольше, но ведь я и смотрел по альбомам, и сквозь мельтешение, сквозь суету дилетанта я запомнил именно их, и увидев – будто с живыми поговорил.

Вышел из Брера уже в темноте. Во дворе стоял наполеон с фиговым листком, с мощными ягодицами. Я пил кофе на втором этаже кафе. Осталось ждать всего три четверти часа до театра. Я попросил два итальянских сандвича (они называются у них PANINI). Устал за день, находился. Сижу на втором этаже кафе, смотрю на сидящих внизу через перила; почему в кафе может звучать нормальная музыка из динамиков, а в Москве такой могут ужас включить, который и у спевших его наверняка вызывал отвращение? Официантка молодая спросила всё, записала, уже уходит, а я пить захотел: сока именно. Говорю: – And please orange juice. (сока апельсинового) – Natural or not? (натурального или нет) – How did you say? (чего?) – Natural or from..m..m..m (она руками пачку показывает). – Yes (говорю устало) – Да? – спрашивает она, оборачиваясь (я оговорился, а она поняла). – Да – говорю и смотрю. – А я услышала "да". – Она из Молдавии, живёт нелегально без паспорта. Но скоро, может, получит. Брат и сестра у неё где-то тоже по Италии живут. Я так болтаю, на серебряный металл точки в крыле носа её смотрю: лет 24 ей. И сама так спрашивает: – А куда Вы сейчас? – И такой интерес в вопросе. А скорее – я сам ей приписываю заинтересованность. Я говорю: – в Ла Скалу иду. – Она никак не реагирует – это для неё не интересная жизнь. Вообще женщины часто как-то вбок смотрят, слушая. И думаешь: как дело-то надо тебе делать, какую игру включить, чтобы слушала? А вообще это, может, просто свойство некоторых женщин: будто за тобой ещё кто-то стоит и вот его-то она и слушает. (В "Барышнях Тополя" Дениса Осокина – немало об этом). Я расплатился и на выходе переспросил её: – Значит в 8 заканчиваешь? А потом куда? – Домой, спать. Я с 8 утра на ногах. – Ну, думаю: ну куда я с ней? – И ушёл и заперся в Ла Скала.

Вечером гулял по прохладным улицам. Потом грелся в душе и под огромным одеялом (у меня дома коридор меньше, чем эта постель). В местных новостях говорили про смог над Миланом. И правда – неба днём просто не было: будто его вырезали, унесли и оставили абстрактную подсветку: она была ровной и почти не давала фотографировать в тени: даже на четырёхсотую плёнку. И это называется субтропиками. Ай-яй-яй, солнышко. Хоть бы высунуло мордочку для снимка. Ладно, сиди там. А я посплю пока.

Встал, поел в гостинице первым, потом стали подтягиваться: одинокий японец, добротный старичок с манерами, русская пара.

Забыл: ночью получаю ключ, а со мной в гостиницу входит женщина лет 50 и мужчина лет 60. И она говорит портье по-английски: – Ко мне, мол, пришли. Я бы хотела пригласить его в номер. Как это возможно? – И тон разговора такой целомудренный, будто: на дворе – светлый день, портье – мальчик, а она сама – учительница, приведшая позаниматься другого мальчика к себе в класс. Всё.

Уходя утром, я рассказал портье откуда я здесь. Он записал национально неровным почерком номер мобильного на визитке гостиницы, чтобы я ему лично звонил, узнавал о цене номера в следующий раз. Я взял: я люблю визитки: у него она – кремовая, с тиснением и эмблемой: лебедь в тонких линиях или лошадь – не помню точно, кто.

Куда? Полез на Дуомский собор. Не на лифте, конечно: пешком. Полторы сотни ступенек, и игольчатая крыша – твоя. Я вовремя залез: достаточно рано, чтобы большинство ещё спало. Через час по крыше бегали мелкие японцы в количестве десятков, ходили немцы, воображая о себе, русские парочки недовольно снимали друг друга: и всё им был фон не тот и людей много, будто сами – не люди или заплатили за вход иначе, чем другие и надеялись лазать одни. Я, взобравшись, положил фотосумку и полиэтиленовый пакет со вчерашними книжечками из музеев за большую архитектурную деталь на скате. Без них ходить – куда легче. Походил тут. Ушёл на другой скат, там – прыгал, снимал, менял плёнку. Полчаса там провёл, взбудоражился. Город в дымке лежит, но для фотографий, может, – это лучше будет. Опять снимал площади сверху – это очень хорошо. Хочу быть фотографом и дожимать хорошие кадры до конца, а не сбегать, едва поймав золотое сечение. Я твержу себе: – Я же не фотограф: я хроникёр, а с такого – спрос небольшой. Интересной должна быть картинка, полной, а уж красота, если где-то прорывается бесскрытная, то пусть радует не только глаз, но и душу (что ли). Отработав плёнки, я вернулся к заныченным сумкам и не нашёл их. Там был паспорт, обратный билет. Мозг тут же подумал, что это – красиво: потерять паспорт в Милане. Это хорошо для друзей – можно будет усесться с ними и порассказать. Но: головная боль с паспортом, билет обратный покупать. Не хочется ничего этого. Я решал: дёрнуться вниз? Там на проходной может кто-то принёс из посетителей. Ведь там нет денег, ничего ценного: тряпичная сумка с паспортом и билетом, в пакете – каталог галереи Брера и путеводитель по Милану на русском. Я сразу понял, что это – японцы. Вон их сколько. И если процент непорядочных людей постоянен в народностях, то в таком количестве безусловно завёлся воришка-таракашка. Но. Здесь на верху собора, на площадке я видел работника в ватнике и фуражке: он подметал кое-где, лениво и деловито закрывая калитку доступа в другую зону на болт, который крутил гаечным ключом. Я бросился к его будке: она закрыта. Я заглянул внутрь на пол: там пусто. Сердце совсем заволновалось, хотя я его останавливал: ещё несколько шансов: что сумки взяли и отнесли вниз, что украли, но, поглядев, подбросят: ведь не сволочи. Я думал: странно: все же здесь – только туристы: местные денег не тратят на собор: а туристы – не могли. Я побежал обратно, опять заглянул за архитектурную деталь, но там – пусто. Камень – не песок: следов не оставляет. Тогда опять – бросился к будке и внимательней поглядел. Так вот же они: мои чёрненькая и мой беленький. Сумка и пакет. Ах, осталось лишь подождать охранника. Тот вернулся и странно на меня смотрел. Я даже не слишком усердно его благодарил, потому что он скептически смотрел на мой английский. Тон его скупого итальянского сказал, что так нельзя и смолк (он живёт высоко, на соборе, здесь холодно, от этого этот итальянец более сдержан). Вниз я ехал на лифте. Лифтёр в дутой куртке, жавший кнопку, радостно поздоровался, от него пахло вином, потому что иначе никак не убедишь себя, что спуск-подъём пассажиров – это нормальная работа.

Я двинул в пинакотеку Амброзиана. Моё плебейство мешало насладиться учтивостью манер смотрителей. Один из них не разрешил сфотографировать внутренний двор дворца. Все смотрители стояли на нужных углах и рукой показывали: куда идти дальше. Я поднялся по всем этажиками, прошёл по всем галереям, но всё – очень быстро: меня угнетала эта атмосфера, и я бежал быстрее вернуться в первую залу, где висел «Музыкант» Леонардо. Его в основном я и рассматривал. Я всё пытался найти объяснение: что в ней такого. Но ничего умнее, чем «не видно как картина нарисована: нет мельчайших штрихов: кожа – будто живая» – это самое умное, что я заметил.

Потом я пошёл в замок Сфорцеско. Это такой огромный мрачный тёмного кирпича квадрат: стены, рвы по внутренней стороне. По стенам идут паучьи гобелены лиан. В углу горгочут голуби, отъедаясь и лопаясь. Множество кошек с толстыми животами, словно действительно: в каждой – по голубю. Кошек много. Но и места – много, и кошки не пересекаются. Чёрный кот с остатками грации полетел по обломкам колонн: уселся на торце одной и бил лапой, а светлый кот – вник от него в нишу в стене и орал оттуда, отбиваясь. Чёрный быстро наигрался и сбежал как мешочек вниз. Сел опять с голубями рядом и отвернулся. Потом чего-то вздумал и стал охотиться за ними: покрался немного, но бросил это и почесал толстыми прыжками вдоль стены куда-то на другой конец своей зоны действия: там следующий кот разворачивал, похоже, свои права. Надо было лечить.

За замком в парке – со всех скамеек несётся русский мат. На одной – магнитофон поёт: – Если б только сердце знало, что любви на свете больше нет… Русская жаркая женщина растанцовывает стесняющегося турка, боящегося даже приобнять её. Всё женщины сами должны делать.

Вечер смыкался вокруг. Я пошёл смотреть «Женский портрет» Полайло. На другой день в Интернете мной был найден сайт, где портрет был дан зеркально. А сайт – так важно повествовал о школах живописи, о ренессансе. Я написал автору письмо, но, кажется, он только писа́ть умеет, а читать – не очень. Ладно с ним. И вроде правды особой не теряется оттого, что женщина смотрит направо. Но что-то чудовищно опасное сидит в такой картине: прямая аналогия с палиндромом не убеждает. Нет, картина становится другой. Откликнись, зеркальный мастер.

Это музей Польди-Пьяцолла.

Тут Милан начал катастрофически заканчиваться. Я быстро договариваю: в Макдоналдсе здесь также можно сходить пописать, как в Москве, а в Женеве – можно только с гамбургером, а с улицы – нельзя. В Милане – очень оживлённо. Это – Питер, Москва. Архитектура – очень домашняя, то есть из России: серые тяжёлые дома: район Лубянки, Невский проспект. В метро вечером вообще чувствуешь себя дома: битком, хотя не станция «Комсомольская» всё же. Поезда ходят часто. Минуты через 2-3. Станцию объявляет голос на станции, когда поезд подъехал. Закрыв двери, ускоряясь, поезд поёт красивую жуткую ноту: как в фильмах ужасов звучат слившиеся в один высокие женские голоса вокруг палатки: ночью, в пустом лесу. Поезд поёт секунды две после каждой станции. Я люблю Милан за это. Улицы живы и ночью: машины, светофоры, ребятня. Всё как в котле варится. В Швейцарии – вечером наступает смерть улиц. Здесь – родное Московское гуляние всех везде, только без слякоти, снега, без пьяных. Хотя вокзал – такая же голубятня бомжей, но всё же – тише. У нас афганцы продают кошельки и бусы, вьетнамцы – платки. Здесь в продаже – шапки, перчатки: дать передохнуть замёрзшим ушам, но есть и те же кошело-платки. Какой-то странный товар, о котором сговариваются через континент: но принцип понятен: недорогое и не настолько ненужное, чтобы не глянуть. Снега в Милане нет. В Женеве – нет. Посередине – в районе границы – был. А через пару дней снег выпал в Риме, Венеции и Милане, чего не было сто лет. А сколько меня не будет в этих городах? Не зря на домах вешают доски: здесь был он. Ведь он никогда больше не выпадет на улицы, выпав всего раз в начале 2005 года. Помните эти дни? Помнят. Только все уже сами умерли, кто помнил. Ну, до свидания

Фотографии предоставлены автором.

21-23января2005

29/03/2006, Ïàâåë Ëóêüÿíîâ

Читaйтe тaкжe: