Милан 15-16 января 2005 года. Часть 1.

Сначала – другая история. Может, кто не знает, что в начале 2001 года (я не могу сейчас даже вспомнить: что меня побуждало, и) я уговорился с ребятами нашей кафедры Сергеем Шибаевым, Катериной Навасардян, Верой, Аней Косовой и Наташей Шишовой послушать вечером в бауманском университете композитора Альфреда Шнитке, музыку «Concerto Grosso №1». Нам ещё только предстояла через год совместная работа по производству неона и гелия, ночные смены, раскладушки, ещё не было защит диссертаций и студентов, называющих по имени-отчеству, не было смерти Ярова-Ярового и Панкова, никто не поехал в Швейцарию. А пока – мне 23 года, и я задиристо и обидчиво достаю и ставлю диск Шнитке. Наташа не пришла: так: настроились ли остальные? Понятно, что кабинет на третьем этаже – это даже не в фойе консерватории подслушивать Башмета под дверью, но зачем-то диски печатаются в таком впечатляющем количестве (помню, что диск Шнитке стоил 50 рублей – очень мало, и студент мог слушать, не экономя на еде). Я собрал всех, мы сели неловким кружком, я даже речь сказал, подготовив: – Музыка Шнитке – это серое поле, которое – кажется – проходишь мимо – и нет ничего интересного, останавливающего. Но если присесть на корточки и всмотреться, вдуматься, то увидишь: как из этого серого поля вылезает трава. Музыка Шнитке – она родит из себя яркие цветы: только надо вдумчиво разглядеть ценность этой, казалось бы, тоскливой неприметной целины. – Вера сказала: – Ну давай уже, ставь. – Она выразила общее небольшое смущение. Я объявил название произведения, мы сели в креслах. 27 минут никто не имел права говорить и мог лишь немного двигаться – так я понимал, и в строгом моём лице это подразумевалось для всех.

Музыку не опишешь.Только в середине концерта Вера сказала: – Может, мы ознакомимся со второй вещью? (Там альтовый концерт был) – Сейчас бы я ни за что не осерчал на неё, потому что мы никогда больше не сядем так доверчиво вместе, а тогда я строго сказал: – Необходимо дослушать. – И уже все Кати, Сергеи и Веры сидели пришибленно, и мы дослушали «Concerto Grosso» до конца. Потом что-то поговорили, и я убежал к Кузьме, Коле: они тогда доучивались на дипломе, и когда я с ними возвращался к метро, то встретил мою группу слушателей Шнитке. О, я высокомерно тогда был убеждён в человеческой непроходимости. Сейчас высокомерие угасло, а оставшееся – не пойму – мешает мне или всё-таки необходимо.

Вернувшись тем вечером домой, Сергей Шибаев увидел, что его квартиру ограбили. Собственно в этом и была вся моя история. С тех пор, слыша слово «Шнитке», Сергей не вспоминает ничего иного, кроме перевёрнутых вещей, утащенного компьютера и как ждал бригаду, устанавливавшую металлическую дверь поверх взломанной. Когда я говорю «Шнитке» – Сергей стоит с сигаретой в зубах и посмеивается: знает он эту музыку.

А в Милан я съездил так. Подготовил фотоаппарат, плёночки, поставил будильник на 4 утра и несколько раз за ночь пробуждался, открывал глаза и сонными пялился в циферблат. А когда запищал китайский сувенир, я выключил и положил на грудь. Тут же открыл глаза, а времени – уже без десяти пять! Ровно через час – поезд! Автобусы так рано не двигаются: я думал встать и пойти пешком: часа за полтора дошёл бы, по дороге голосуя – так я думал. И представлял будущее воспоминание, в котором иду до поезда полтора часа: спускаюсь по горке, поднимаюсь в другую, полями иду, начинаются тёмные домишки, иду по тёмной Женеве, начиная с редких окраин: и вот Женева вырастает этажами, вот уже светофоры мигают, одну собаку кто-то выгуливает, и я иду: и сонно и не сонно всё запоминаю. Но вскочив за час до поезда, я никак не попадал в такое своё воспоминание. Ну, я и не дёргался: я опаздывал чинно. Я согрел чай, я съел йогурт, я вышел.

Было и темно и мало машин – каждый вечер я это же вижу в окне. В пять утра я вышел, и если в течение двадцати минут не ловил машину, то оставалось разворачиваться и досыпать, ругаясь, ругаясь на себя. Поднялся в горку – это ещё французская сторона. Одна машина в две минуты жарила мимо с потными стёклами: никто не останавливался: ночь, плюс – близко к границе, плюс не слишком легко здесь останавливаются: это должен быть нестандартный шофёр: неместный какой-нибудь или голубой, если понравишься, или русский мужчина, если ты – женщина. Но ночью все шансы так разбавлены. Я минул пост французской границы и у будки Швейцарского поста выставил опять руку на шум мотора и фары огня, и они – подъехали ко мне и стали. Это была какая-то полицейская маленькая женщина с выверенной короткой причёской и небольшим приятным ожогом, заросшим на подбородке. Полицейской она была из-за ядовито светящейся зелёной куртки, а потом – оказалась работающей в аэропорту. А это – всего лишь полпути до вокзала. Но – по пути. Она – по-английски – и я – поболтали. Начало шестого утра, а она мне улыбается, малютка-машина, и женщина маленькая: только куртка и делает вид. Вышел я на завороте от аэропорта к возалу, заглянул в машину и всю эмоцию свою вложил в спасибо. А там: дальше – таксист с зеленым огоньком в углу – отвёз меня и дал сдачи с пятидесяти франков – примерно половину – за десять минут мгновенной поездки до вокзала. Так, за минуту до открытия кассы, я стоял в очереди шестым. Все ехали – тоже в Милан. Срочные швейцарские солдаты в лихих сапогах, беретках, пятнистой форме красовались перед редкими людьми во весь голос. Газету купили, в сигареты дули – всё по полной форме: похоже, двадцатилетие по всей Земле празднуется одинаково. Через пять минут, как я сел, вокзал дёрнулся, и поезд поехал. Я чуть подремал, небо синело. Всего ехать – 3:45, из них по Швейцарии – в обход Женевского озера – часа два. Я один сидел на четыре кресла. В начале вагона один из двух пьяных друзей рыгал и шатался в туалет, потом – затих. Бриг – последняя Швейцарская станция перед итальянской Домодоссолой. Там тёмненькая в конце вагона девчонка прошла, но поднялась оттуда и ко мне двинулась: – Yes, – говорю, – please. – Она достала отксеренную статью и маркером несколько слов выделила, читая. Студентка. Тут двинулись пограничники, я достал паспорт, и она странно поглядела мне в глаза. Русская. Но с иностранным приговором. Москвичка, мать её! Отец – бангладешец. Школа – в Москве, метро «Измайловская» (полная чушь – слушать про аттракционы в Измайловском парке на въезде в Италию, посреди промороженных каменных гор, из которых лезет и сверкает прозрачно-белый налёт. Какая Москва? Снег между шпал, имена итальянских улиц на углах, двухэтажные битые домики. И тут же – Москва, нежданная подруга – и два мира для тебя обобщаются: теперь никогда не подумаешь, что провинциальная Италия не похожа на русскую: я приказал ей представиться и остаться в памяти такой же обшарпанной и битой. Италия ездит на машинах куда беднее пижонистой Швейцарии. Вообще: всем в Европе сложно быть осанистей и лощёней, чем Швейцария – это реально существующий эталон достатка и тишины. Швейцария – это богатство, расщедренное в тихих горах. Люди здесь не рождаются, потому что живущие – живут вечно и сменяться им – вовсе незачем. И наследство они на себя же постоянно переписывают. Утром съедят швейцарскую шоколадку, продлят жизнь – и завещание на себя – раз – опять подмахнут. Девчонка Вера на два года всего младше. В Америке институт закончила – экономист (миру скоро отраслей и предприятий не хватит, чтобы каждому экономисту по одному рабочему месту хотя бы выдать. И ведь не помогать миру люди бросились в эти дутые институты, а как обычно – себе помогать и зарабатывать: это и правильно и хорошо, а всё же пустовато как-то, но похоже – это зависть и непонимание, которые не красят меня). В Бриге она получает следующее высшее – магистр: уже по туристическому бизнесу. Она этим в Бангладеше уже занималась, но нужно образование, чтобы посмеиваться в поезде, говоря, что умеет правильно поднести поднос к столу. Вообще – неясно: стоит ли столько уделять времени Вере, если она тебе не написала, хотя адрес взяла. Понятно, что стоит. А письмо – это же всего лишь решка, что совершенно верно в массе орлов, почти уничтоживших всякую теорию вероятности. Хотя и это – всего лишь уговоры себя: ведь хочется постоянно заставать жизнь за написанием тебе письма. Ведь оно было бы неповторимым.

Вокзал Милана: всплыл вокзал Волгограда. Ничего общего, наверное, кроме массы. И одинаковой в двух вокзалах была, похоже, неподготовленность взгляда: когда ты – не подозревая, а вокзал – вздымается. Когда и не думал увидеть, а не подготовленного тебя ещё вдруг и вбрасывают в эту огромину, которая никак не больше Казанского вокзала, но там – ты скучающий житель, а тут – страстный путешественник. Ты входишь в первый зал музея, и он давит на тебя своей вышиной и размахом. Простейший, к которому местные негры и вьетнамцы-торгаши привыкли, спуск на эскалаторе – становится незабываемым. Ты идёшь, а вокруг тебя, едва образуясь, окаменевает всё, на что смотришь, и ты, как медуза Горгона, вступаешь в свои остывающие владения: теперь – это твой Милан, и дай Бог свой Милан – каждому.

Там три ветки метро. Купил «Tourist ticket 48hours» и ни разу не проверили. Билет суёшь, и на нём пробивается время прохода – то есть потом контролёр смотрит: не обманул ли ты систему какой-нибудь пожухшей картонкой. На вокзале в офисе для беспомощных, как народившиеся комары, туристов спросил о гостинице. Ой-ой, этот быстрый итальянский язык: как свыкнуться, что он, такой кинематографичный, такой Феллини.. Женщина с крупными ресницами говорит в телефон с таким кипятком, словно её видно сквозь трубку: этот жаркий темп речи и быстрое объяснение мне пути до гостиницы по карте: штрихи, обводка станций метро и улицы – криво и быстро. И я поехал. Гостиница Acsot (http://www.milan-hotels-accommodations.com/hotels/hotel_ascot.htm ). 70 евро, четыре звезды. Январь, посетителей мало и почти вчетверо снижена цена. В номере – кондиционер, минибар (сок, вода, кока-кола, пиво, вино, коньяк, виски, джин), телевизор – двадцать шесть каналов, из которых штуки четыре – платные: Гарри Поттер Три, горячие девочки – только я прорезь для денег на панели не нашёл, поэтому смотрел рекламу, mtv, фильм с Луи де Фюнесом, детские передачи утром. Для рекламы супер-ножа, тонко снимающего помидорную кожу после резки мрамора, итальянский язык звучит даже слишком шумно и экстравагантно: американский задорный бубнёж выглядит, как оригинал, более привычно, а итальянский повар – видно, что врёт и не потеет. А итальянские Том и Джерри вообще бранятся, будто мультик в мультике: когда кот знает, что его рисуют и наигрывает себе жизненности хотя бы этой бравирующей интонацией. В час ночи смотрел, засыпая, как танцуют пожилые пары в павильоне, в декорациях итальянской улицы: и обязательные две женщины, будто смущаясь, танцуют в паре, и крупная женщина пытается не затмить маленького старичка, кружащегося подле, и лысоватый мужчина делает доблестный вид, а дама подыгрывает его неумению как может. Со ступенек поёт сладкий итальянец: и почему-то это не смотрится ни пошло ни глупо, хотя так оно, наверное, и есть. Просто я – в гостях, а гости должны быть возбуждёнными и довольными – каким я и держался. Я помылся. Там столько полотенец в номерах, что у меня части тела на половине их заканчиваются. Я уже весь насухо ими перевытирался, а ещё неизрасходованные остались. Для ушей наверное. А! Номер-то – для двоих, так что я за соседа пыхчу полотенцами. Вышел, пришёл к Дуомо.

Вывернув на соборную площадь, я ругнулся и всплеснул руками: Дуомский собор был в лесах: весь фасад. Ладно – не Сан-Марко всё-таки: можно и не досмотреть. Большая площадь, памятник на коне, голуби. Я снимаю несколько кадров, появляется парень и горсть мне протягивает: я беру. Он ссыпает туда твёрдые кукурузные зёрна, и мне на руку слетаются голуби. У них холодные лапы, не острые когти. Я даю парню фотоаппарат: он снимает как-то неуверенно, другой парень подсыпает в кадр мне на ладонь ещё кукурузы. Всё быстро, скомкано: когда ты один, то чужое участие заставляет тебя напрягаться, как-то разговаривать (Откуда ты? А!), а не проживать момент, когда голуби тукают по ладони и эквилибрируют крыльями: пятеро братьев на узкой руке. Вернул фотоаппарат, стоит, ждёт. Я из кармана достаю заблаговременную сыпь монет, вынимаю три евро – протягиваю. А парень: – нет, десять. – Думаю: ну, ладно. Ловкачи вы, но ладно. Достаю кошелёк, вынимаю 10 евро, даю. А парень: – нет, каждому. – Ну тут я говорю им:– хватит. – Они: – нет, каждому. – Я жалею, что не нашёлся и не заговорил с ними по-русски: они бы мгновенно словили бы и мысль мою и отношение к дилемме, но наш с ними английский держал их итальянский и мой русский под замком и такой существенный разговор был куц: я – будто объяснялся: – нет, ребята, этого достаточно. – И они не могли толком на меня насесть, а лепетали: – нет, нет, это же – Дуомо! – и руками на него показывали, как бы приглашая. По-русски я бы сказал им: – Сами что ли строили? – И ещё пару правд ввернул бы в отповедь. А так мы кисло разошлись: я чуть не пятился от них, а они гнули спинки и немного протягивали руки даже, как бы за заработанным, что, конечно, грустно. Чтобы понять размах мзды: 6 евро – два дня в метро и на всём наземном, 2 евро – кофе, 6.5 евро – посмотреть «Тайную вечерю» в церкви Санта Мария де ля Грация. Туда я сразу и ринулся после слегка смазанной площади.

Фотографии предоставлены автором.

29/03/2006, Ïàâåë Ëóêüÿíîâ

Читaйтe тaкжe: