Женева 4,5 декабря 2004. Часть 1.

От кровати с видом на Альпы до Женевского озера – 50 минут: пешком и на автобусе. Иду мимо жующих жёсткую траву коров, мимо поля для гольфа, мимо забора ЦЕРНа, прохожу пост французских пограничников, прохожу пост швейцарских, поднимаюсь на пригорок и сажусь в рыжий автобус. Женщина за кадром объявляет остановки, на табло загораются названия. Есть специальная площадка, которую поднимаешь из пола и выкладываешь из дверей на остановке, чтобы мог въехать инвалид на коляске. Еду, еду. Переезжаю мост Монблан, выхожу. В автобусе кричит ненормальный и скачет на задней площадке. Потом идёт и просит денег. Никто не даёт. Я не даю. Потом рыпаюсь за кошельком. Он спрашивает: – так да или нет? – по-французски, я смущаюсь, говорю: – нет. – Он идёт дальше и кланяется всем, прижимая руку к груди. Парень наконец даёт ему, и я облегчённо понимаю, что постеснялся дать ему не то, что он хотел. Он взял сигарету.

В кафе на улице –только здороваются радостно: я прошу кофе и пирожное, и парень мрачнеет: может надо было у него шаурмы взять, чтобы ему было выгодней? А то за столиком тоже трясётся старичок с липтоном и краешком шоколадки. Девушка подходит: и опять то же: парень приветствует радостно, но сникает и постно шуршит мороженым в прилавке, сухо кладёт батончик сникерса. И кофе у него невкусный – наверное специально, чтобы по мелочи не заходили, сволочи.

Только первый раз, когда был в Женеве, только второй раз – голова горела и был страшен любой поворот и монументален любой угол. Сейчас – это уже не первая любовь: это уже – развитие темы, импровизация, но без чуда. Дурацкая психика убавляет жар восприятия и уже не стыдно покупать фруктовое пирожное в кондитерской у старушки, смешивая французский и английский.

Улица уводит меня, я заблудился. Какой-то район советских НИИ: пустые улицы, длинные скудные стены, безлюдье, шоссе машин. На всех остановках – билетный автомат и схема Женевы с красной точкой «вы сейчас здесь». Сажусь на троллейбус и доезжаю до Планпаласа и Цирка. Здесь я буду гулять завтра, а сейчас – просто миную и думаю: какой маленький цирк: все лишь тент Шапито, а потянул на название остановки. Иду и попадаю в растущее число людей: эстафета, может – праздник Женевы, потому что варят глинтвейн в котлах, много людей, огромное табло с бегущими к площади издалека: сотни людей, сотни людей. Дороги перекрыты, парк полон, площадь перед театром полна, на горке стоят люди и сверху смотрят, и идёт какой-то гул: басовый звук: будто рёв моторов пустили в динамик. Гул стоит, стоит в одном месте, но откуда он – я не вижу. Я иду узнать и подхожу как раз: с пригорка идёт четырнадцать крепких, кое-кто с животами, мужиков в белых футболках с огромными ведёрными медными колоколами на коротких коромыслах на плечах. Кто-то, воображая себя, курит тонкую сигару: такой колоритный невысокий толстяк с рыжей бородой. Воздух пахнет марихуаной. Колокола имеют форму российской короны, на концах коротких коромысел висят кожаные муфты, в которые просовывают руки и которые служат подвесами для колоколов: те висят на уровне пояса. Спустившись с пригорка, звонари по команде маленького мужичка входят в резонанс, усиливают звон и один за одним стихают по мягкой руке мужичка. Ставят колокола и разминают плечи. Можно подходить, пробовать на себя, фотографироваться с коромыслами и мужиками. Я поднимаю: килограмм 20 всё вместе, думаю. Ладно, чего стоять – ухожу и разлучаюсь с бегунами с нацеленными лицами с белыми номерами на майках. Где-то там кружу.

Покружив, покружив, пройдя пилой через мост и обратно, утыкаюсь снова в оцепленное бегство бегунов: но теперь – это маскарадные бегуны. Хоть и с номерами, но уже в костюмах. Бежит: семья божьих коровок, Дракула, три презерватива, человек-ящик, два лыжника скребут по асфальту, бэтмэн, черепаха, врачи, шахтёры, дракон из семи человек, десять аквалангистов с резиновой лодкой на плечах, в ней сидит главный пират и не улыбается, устав, бежит лев, страшилище, железный дровосек, людоеды, лев, скелет, скороход, карлик-нос – все бегут, стараются и опять невдалеке стоит колокольный гул. Я иду туда: мужики встали по семеро на противоположных тротуарах, и бегуны вбегают в их гул и выбегают и несутся дальше. Звонари устали и многие отдыхают. Я встал за парнем лет 30, он перекуривал с соседом по футболке, и я постучал ему по плечу: можно мне? Он пропустил охотно, я подсел под коромысло, поднял, было не тяжело, и я стал раскачивать колокола, подстраивая удары языков под общий ритм. Поймал и стоял, колоколил, будил устававших бегунов: пробежали чистюли в банных шапочках и щётками потёрли мне голову, прокатила тележку бабушка с пирожками: выхватила и на бегу заткнула мне рот кексом, пробежало трое трансвеститов с пухлыми грудями, поцеловав на бегу в щёку, выявилась размалёванная старушка и поцеловала со счастьем в глазах, подпрыгнув с низенького роста, а я нагнулся навстречу и колоколил, колоколил, везли инвалидов на каталке, я сначала думал, что ребята шутят и катают друг друга, и строят рожи под пледами в колясках, а потом стало ясно, когда они набежали на второй, на третий круг и повторились перед глазами: действительно няньки бежали и катили слабоумных, больных ребят и взрослых, бежали медведи целой семьёй, бежали мышки целой семьёй, а коляска была обита фанерной кошкой, бежал в стареньком тренировочном костюме дедушка: сгорбленный, масластый, в шапке: он бежал, его все обгоняли, но он упорно преодолевал что-то своё, 40летняя женщина делала колесо на булыжной мостовой и пробегала дальше и дальше делала колесо, в меня кинули конфетти, бабушка с внуком пытались куда-то пристроить мне конфету – очень красивая в жёлтой обёртке – но она свалилась с колокола, куда они сунули, и её схватил пробегавший мальчик и радостно на бегу хвалился маме, убегая от моего звона, я звонил, звонил, 15минут, 20, парень спрашивал, а я мотал головой и звонил, я – худенький, но звонил, звонил, руки онемели и свой звон я ощущал как тупые удары сквозь немые руки – как бывает вдалеке чувствуешь остриё козьей ножки, когда рот обволокла заморозка, потом руки отеплились, покололи и вернулись к чувствам, потом левая стала отмирать, но я звонил, звонил, бегуны вбегали в колокольный загон и просыпались, именно нам улыбались заново, как впервой: не километрам минувших зрителей, а нам – условному финишу и старту – чему-то, что чудеснее их текучей пестроты, я бил в колокола, телом подстраивался, чтобы меньше сил тратить, опять пробежал человек-ящик: он пробил в стенке дырку побольше и высунул туда камеру, снимая стоящих мимо людей, сколько камер на бегу поймало наши колокольные берега!? и на всех стоял я – в не-белой футболке, в тёмной куртке и бежевом свитере нараспашку, я стоял, и мужики с того берега по-театральному, по-праздничному усиливая мысль руками и глазами, одобрительно кивали мне, показывали большой палец, когда сами становились на отдых, а я всех перезвонил, всех пузатых, бородатых, поддатых: да: они шли перед этим уже полдня, уже намяли плечи, но я стоял, стоял, не снимая коромысло до самого конца, когда кто-то обрезал реку цветных плюшевых картонных людей и посчитал три разноцветных бега по кругу достаточными. Колокола стали, я тоже опустился, вылез из-под коромысла, рука левая не двигалась, правой я всё поднял с земли: шарф и шапку и пожал руку своему парню. Тот только пах вином в ответ и улыбался как-то не обо мне.
Ни плечи ни ноги не болели наутро. Что же так всё продумано в конструкции?!

Фотографии предоставлены автором.

06/03/2006, Ïàâåë Ëóêüÿíîâ

Читaйтe тaкжe: